Цеханович.ру

Да, Марина, не смог я уснуть и потому лезут в голову всякие мысли. Можно, конечно, пойти одурманиться, но я уже так пробовал. Уснул в девять, почти сразу же, как сел в поезд. Уснул, не раздеваясь. И в час ночи что-то подняло меня, пошел - покурил, одурманился: не помогло. Лег, расстелил постельку по-солдатски аккуратно, подоткнул все углы, сделал себе конвертик, прямо как младенцу, разделся до трусов, благо – можно было остаться и без них, свобода от условностей, все спят. Только через два отсека молодняк нешумно режется в карты. Плацкартный вагон - место демократическое. Люди в нем едут стойкие. Легли и спят себе. А я - не могу.

Залез на полку, затих. Нет, не спится.

Почему мне хочется поехать в этот поселок на краю родного города? Я правильно пишу, честно: хочется. Хотя я по инерции, когда говорил с тобой, невольно лукавил. Сам того не подозревая, лукавил. Я говорил тебе: мне совсем туда нет охоты ехать, тут так хорошо, у тебя под боком…

Правда! Хорошо жить в тепле и в уюте. Но мне все неймется. Да и сама ты как-то спросила: не заскучаешь?

Дело даже не в том, что у меня от спокойной жизни появляется нервный зуд – и потом несет меня по кочкам, только пыль стоит столбом да свист в ушах. Если появляется возможность обрести новое качество (заметь, я говорю – качество, не количество!), то почему бы не попробовать тряхнуть стариной. Хорошо ведь, что это ощущение остается, оно – из молодости, из страсти к новациям, но и хорошо то, что, надеюсь, уже нет во мне бешенства молодого бычка, которому любая дорога интересна, как новая корова…

Говорят, страсти надо обуздывать. Я думаю – страсти бывают разными. Вот тут, на этом месте, совершенно на первый взгляд не к месту, мой дружок, как ноутбук называла Света, моя пока еще жена по паспорту, остановился и отсигналил. Энергия кончилась, пора, мол, и совесть знать…

Он мигнул, чихнул и предупредил: если ты не прекратишь свой полет в заоблачные выси, не перестанешь умничать на костях разбитых судеб, не закроешь меня и не дашь мне покоя, я тебя накажу. От жерновов твоих мыслей лихих становится жарко в вагоне и людям начинают сниться кошмары. Хватит. Если не остановишься, - я обижусь и лишусь памяти. Ну не навсегда, конечно. Не надейся. Но это твое безумие очередное, нарисованное тобой в середине ночи под гром колес, вымараю из себя.

А что я такого написал? Страсти бывают разными. Эта фраза не могла его задеть. Его зацепило что-то другое. То, что я еще не написал. И он стал сопротивляться. Фиг тебе, приятель. Если я чего решил, то выпью обязательно…

Люблю цитаты, особенно - когда страшно самому говорить правду. Подступаюсь к ней – и откладываю эту минуту, прячусь за чужими фразами и мыслями. Страшно.

Еду я туда, потому что хочется мне (хоть на миг!) побывать в своей молодости, опалившей меня своим жаром в те короткие два года, когда мы расставались с тобой, Марина, как я тогда думал по наивности, - навсегда…

И потому ты боишься за меня. Что приеду я в свой город, упаду в его объятия, нарисуется девочка Светочка, которую ты считаешь ведьмой (ну, если и не на сто процентов, но для меня, - точно), и понесет меня нелегкая по кочкам судьбы.

Ты боишься за меня. Ты переживаешь. Не только о себе думаешь. Не только о своей разбитой женской доле (понятно, кем разбитой, это пока пропустим, не будем конкретизировать, и так ясно, - кем!), а обо мне, любимом. Так ведь?

Последний раз, когда я устроил тебе своим очередным виражом страшное судилище, ты прокляла меня. Потом, правда, извинилась за него. И два раза написала мне, что сказала это в сердцах. Я читал эти твои извинения, - кстати, тоже в поезде, но не чувствовал ничего. Мне было до лампочки, проклят я тобой или нет. У меня тогда еще догорал в душе пожар, и мне от него было тепло и радостно. Я грелся об него, - и мне ничего было не страшно. Человека в таком состоянии невозможно эффективно размазать, даже проклятием, страшным женским проклятием, рубящим головы молодцов похлеще меня, такого-сякого…

Я тогда возвращался в Москву. Уже не к тебе под бочок, в твою квартиру, вылизанную до блеска, от которого я иногда прихожу в бешенство. Я возвращался в очередной офис, где мог работать и жить. В этом офисе все было очень замысловато. Это отдельный сюжетец, о том, как можно жить без элементарных удобств, но со скоростным интернетом и с таджиком-охранником, светлым душой и черноволосо-курчавым юношей, оказавшимся вдали от своей жаркой нищей родины. У Алика (Ашраф так разрешил мне его называть) не было ничего, кроме восточной галантности и обостренного чувства достоинства. У него почему-то не было документов, удостоверяющих личность. Эти четыре месяца моей жизни в башне-бункере посреди Москвы вместе с таджиками, ныне беженцами, а в недалеком прошлом - боевиками, этот мой отрезок жизни - отдельная история, я когда-нибудь к ней вернусь…

Потом было твое письмо. Надеюсь, ты простишь меня за то, что я приведу его тут полностью. Собственно, чего извиняться. Я буду так делать и не только в отношении тебя. Я буду приводить тут слова людей, которые их доверили мне. Я буду это делать, потому что эти слова мне кажутся важными. Они волнуют меня, они задевают во мне самые тонкие, какие есть, струны. И они помогут мне объяснить, почему все так получилось. А люди меня простят, надеюсь. Хотя все они, естественное, не знали, куда вляпались, когда оказывались со мной рядом…

Они вляпались в человека, который основательно попал.

Впрочем, мы все, переходя на язык, которым мы пользуемся, когда торопимся, когда говорим наотмашь, - мы все попали. Раньше я думал, что попало все мое окружение. Моим друзьям и знакомым приходилось иметь дело со мной, - уж, как минимум, читать мои письма. Люди попадали в эту заваренную мной кашу и могли в ней захлебнуться, - думал я, чуть-чуть гордясь этой своей исключительной ролью, которую я себе приписывал. Я думал: это они все попали. Они, а не я. А я просто вышел погулять…

Теперь я знаю. Попали мы все. И не надо из себя корчить центрового, вокруг которого крутится мир.

Ерунда младенческая это. Мир не крутится вокруг нас. Мы и есть – мир. И потому он - надо мной. Над отдельным его местом. Он выше меня, и это мне повезло, что я – и мы все - в него попали. Это здорово. Это в любом случае хорошо.

И пусть это слово – попали - в тех местах, где его изобрели, значит другое. Все сложнее. И слово сложное, несмотря на, а может быть, как раз, наоборот благодаря(!) своему происхождению.

А теперь твое письмо.

“Мне очень плохо без тебя. Все напоминает о тебе: и новый шланг с душем, и бачок в туалете, который ты починил. Смешно - сахарный песок в двух видах: белый и коричневый. Нарезанные грибочки в холодильнике. Никак не могу решиться их съесть, - потому что твои.

Знаешь, я совсем-совсем не сержусь на тебя. Ни за что. Не сердись и ты на меня. Прости все, что я сказала. Это от нахлынувшей обиды и от несправедливости, как мне показалось в тот момент. Когда ты позвонил, я ждала совсем иного. Что ты скажешь: я возвращаюсь, уже купил дешевый билет.

Мне очень хотелось, чтоб ты остался со мной. Поэтому я наделала глупостей. Конечно, нельзя силой удержать человека.

Я люблю тебя и не переставала любить и помнить, когда ты уже жил со Светой. Мне же хочется только одного, чтоб мое сердце перестало ныть. Если тебе лучше со Светой - что ж. Я понимаю, что 28 и 48 лет - это почти вне конкуренции…

У меня к тебе большая просьба. Могли бы мы с тобой иногда видеться? Просто как друзья? Может, если нужно будет с Чапой подъехать к ветеринару? И мне бы очень понадобилась твоя помощь в розыске маминой могилы. Ты ведь не откажешь, правда? Ты же говорил, что не против помогать бывшим женам? Еще я надеюсь, что ваши с Павликом рабочие отношения не пострадают. Он очень сочувственно и с пониманием отнесся ко мне и моей беде. Я безумно признательна ему за это. Мне так гораздо легче. Пожалуйста, напиши или позвони. Марина”.

И ответил я ой-ёй-ёй как витиевато и умно. Мне читать это свое письмо больно. Но его уже не перепишешь. Жизнь вообще переписать невозможно…

“Марина, я в Питере после долгого и трудного разговора со Светой понял, что в этой ситуации должна быть какая-то ясность и четкость. Мне очень трудно было делать этот шаг. Но, согласись, если твоя официальная жена говорит, что мужчина должен брать ответственность на себя, не перекладывать ее на женщин, которые, каждая по-своему, права, он должен это делать, если он мужчина, а не сопля на палочке.

Она говорила, что не может понять, как я позволяю себе так жить. И дело тут даже не в том, что хотят или не хотят женщины. Если они не могут в этой ситуации сосуществовать, надо мне - именно мне - делать этот очень непростой в моей ситуации шаг. Я сделал это, ставя себя в очень сложную ситуацию. Я не сбрасываю с себя самую, на мой взгляд, серьезную из всех имеющихся у моих близких людей проблему, хотя мог бы это сделать, - и найти этому массу оправданий и объяснений.

Света фактически находится на грани нервного срыва. Там назревает переезд. Ей легче было бы бросить остатки библиотеки. Она - единственная фактическая ценность, не в деньгах определяемая, совсем не в деньгах, поверь. Ценность, оставшаяся от родителей и которую именно Света, совсем без выгоды буквальной для себя, скорее с огромными сложностями, связанными с оплатой большой комнаты, сохраняет и считает себя обязанной сохранять, сохранять как извинение перед моими родителями - за меня, и даже за нее, как она считает.

Ей было бы легче уйти сейчас в общежитие, разрубив этот узел и перестав иметь обязательства перед мужем, которого она долго не воспринимала как мужа. Но она чувствует, что ее ответственность перед моими родителями распространяется не только на библиотеку, но и на меня.

А ведь она оказалась - по моей вине в первую очередь - перед страшной действительностью: денег нет, детей нет, семьи нет, учеба на грани срыва - платить уже было невозможно. Если бы она не сумела удержаться на цифре успеваемости (6 четверок за все годы учебы, и в Питере, и в Барнауле, остальные - пятерки), то была бы отчислена, а она сумела по своей успеваемости перевестись на бюджетное отделение…

Я тебя уверяю: ей было трудно. Она продолжала со мной общаться, хотя, возможно, в той ситуации, в которой она оказалась, более категоричная женщина просто меня вычеркнула из жизни… и возненавидела. Она осталась со мной в отношениях, которые были и, возможно, будут сохраняться еще какое-то время, хотя и не имеют реальной перспективы, наверное…

У меня сейчас очень сложная ситуация. Я должен помогать женщине в по-настоящему трудной ситуации, потому что в этом вижу некое искупление собственных грехов. Да и было бы сейчас для меня неприличным идти по пути легкому, удобному, комфортному, - этот путь не ведет ни к какому счастью, ни к моему и, соответственно, ни к чьему-либо еще. И ты в такой ситуации была бы несчастна.

Нельзя жить вместе и не быть вместе душой.

У меня есть, бесспорно, проблема, которую я ни на кого не могу взваливать. Я с ней должен сейчас справляться, никого не мучая. Тем более, тебя…

Я повторяю, у Светы сейчас - очень тяжелый этап. Ей уже надо строить реальную семью, уже поджимает возраст, пора иметь детей, пора обрести определенность, но ей это - не удается, по-видимому… Она очень мучается от всяких этих мыслей. Ей не на кого опереться. И пока я ей - в любом качестве – нужен, я буду оставаться с ней рядом. Душой и мыслями. Я буду ей помогать всем, чем смогу. Потому что во мне есть чувство любви, которое не может вообще умереть в человеке, если это - любовь, а не что-то другое.

Любовь во мне так и живет, раздирая меня на части. Мне очень хочется, чтобы всем, кто нуждается в том, чтобы вместе со мной греться в ее тепле, было легче.

И перед тобой я виноват очень сильно. И это меня тоже давит. Но мне надо было сейчас поступить внятно и четко, - и ты была права, когда нервничала по этому поводу…

Я понимаю тебя. Я тебе обещаю, что не стану вычеркивать ни тебя, ни Павлика (и не только - в смысле сотрудничества по этому сайту, в отношении которого я завтра буду предпринимать некие продуктивные действия…) из своей жизни.

Да и это невозможно. Ты в моей жизни находишься на предельно приоритетном положении, с единственной оговоркой - у меня есть жена, которой трудно, она ничего плохого не сделала за последние месяцы - и в том числе, по отношению даже к тебе, пока я был с тобой.

Она и сейчас этого не смогла сделать. Она не могла переступить черту, которую когда-то переступила и за что себя до сих пор обвиняет… Раньше она не чувствовала свою вину перед тобой, потому что убеждена была, что я уже тебе не был нужен. Но теперь она осознала, что совершенное есть грех - в первую очередь по отношению к моим родителям. И теперь она не могла себе позволить совершать этот грех вновь - уже по отношению к тебе…

Как же можно в такой ситуации на нее нажимать и из нее выдавливать то, чего она боится, - пусть даже если это в чистом виде страх за себя саму и за свою собственную жизнь и за будущее?… А чувства, если они настоящие, - они должны только помогать человеку поступать нравственно.

Есть обязательства перед людьми, построенные на том, что в выполнении этих обязательств люди нуждаются. Это и есть, как мне кажется, совесть. Вера. Надежда. И любовь в самом высоком смысле, какой и должна она быть у людей.

Я тебе советую дать Павлику прочитать это мое письмо, чтобы он меня понимал и, возможно, попытался не осуждать за то, что я совершаю.

Я еще раз прошу меня простить. Поверь мне - я очень переживаю, что мне не удается сделать так, чтобы все люди вокруг меня были счастливы. Но мне почему-то кажется, что счастье - очень сложное понятие, до которого нам всем надо дорасти. Каждому - по-своему.

И мне тоже хочется быть счастливым, но я знаю, что счастье дается вне зависимости от обстоятельств. Это такая вольная птица, которая поселяется в человеке, в его сердце без всяких условий.

Нравственность, счастье, любовь, душа, - это все категории безусловные. Здесь нет обмена материальными составляющими жизни. Повторяю, здесь нет условий. Человек либо все это имеет, либо - нет, без всяких условий и без наличия или отсутствия чего бы то ни было.

Надо просто стараться быть приличным человеком, что мне, к сожалению, не всегда удается.

Но, надеюсь, еще не вечер…

Марина, ты очень хороший человек, - и ты будешь счастлива в любом случае, просто надо до этого дорасти. Я абсолютно уверен, что у тебя по-другому и быть не может… Прости меня, пожалуйста. Я не знаю пока, как мне искупить эту вину, но мне и это предстоит сделать”.

Да, предстоит.

А пока пусть под стук колес придет сон, и голова перестанет гудеть, словно котел с горячим варевом. Мне надо чуть-чуть отдохнуть. Чтобы хватило ума и сил пережить следующий день. Он будет совсем непростым. У меня впереди – встреча с родным городом, в который я в очередной раз возвращаюсь.

Я должен прожить этот следующий день.

Прожить честно.

Я просто обязан это сделать…

 

P.S. Я понимаю, что у читателя возникло ощущение, что он уже окончательно запутался… В женах. Где, что, когда и о которой из них идет речь? Во временах. Что происходило вслед за этими событиями, а что было до того, и какие события вообще остались за кадром?

Ну, извините, я и сам запутался. И не только, и не столько в том, как написалось, - в гораздо более существенных вещах. Что там тексты, слова, фразы, запятые и многоточия! Они только отзвук. Только Эхо.

Жизнь плетет удивительные узоры. И в них есть порядок и красота. А то, что рассказываю немного путано, - ну это ведь тоже процесс.

Все постепенно придет в порядок.

И станет понятным.

Когда станет понятным хотя бы автору…