Цеханович.ру

У меня никогда не было кошки. А вот собака была. Где-то году в 95-м моя жизнь стабилизировалась.

Долги отдавались, бандиты почти перестали меня донимать: в 8 утра приезжала за мной машина - и я отправлялся объезжать свою торговую империю. Экспедиторы ездили по магазинам, все было отрегулировано. И мне в который раз в жизни стало нечего делать, а это было – чревато последствиями. Вообще-то, у меня есть один недостаток: я не могу жить в условиях налаженного бытия, мне становится скучно и я, как варан или крокодил, отгрызаю себе хвост, ввергая себя в проблемы, которые потом сам же и разгребаю…

Жена моя мне совершенно не мешала, мягко выражаясь, делать что угодно, потому что ее шестой муж (т.е., я) уже, видимо, не представлял собой объект для чувственного восприятия. В самом начале наших отношений с ее стороны накал еще был, но потом иссяк, уж очень много до меня было объектов, на мне лимит закончился.

Таким образом, я заскучал. И тут мне пришла в голову нестандартная мысль: взять потерянную собаку и сосредоточить на ней остатки своего невостребованного чувства. Но так как у меня собак никогда не было, то я совершенно запросто позвонил в общество “Потеряшка” и попросил привезти мне самую большую из всех имевшихся у них на примете собак.

И мне привезли - я дал за это какие-то деньги (на благотворительные цели, надо полагать) - огромную догиню 3-летку по имени Люба, Любовь, - так ее назвали, когда нашли на станции Автово, на этой станции, если не ошибаюсь, можно спуститься вниз по ступенькам, без эскалатора. Люба туда забежала, спасаясь от мороза. Сидела и тихо рычала: милиционер уже собрался ее пристрелить, уж больно была она большая и страшная. Ее спасла женщина, которая совершенно не умела, как выяснилось позже, обращаться с собаками. Люба стала в доме этой женщины полной хозяйкой, выгнала ее мужа и сына. Женщина безропотно прислуживала Любе, кормила ее по первому требованию и, когда Любу привезли ко мне, она выглядела как большая свинья на высоких ножках.

Повторяю, так как я ничего не понимал в собаках, то это меня не удивило. А приехавшая с кинологом ее спасительница так заглядывала мне в глаза и так расхваливала собаку, что, казалось, мне привезли не зверя с огромной пастью, а прямо-таки ангела, разве что без крыльев… Если бы я все это понимал, мог бы получить солидные деньги от спасительницы Любы за возвращение ей мужа и сына.

Но я ничего этого тогда не понимал. Любу мне оставили, дали ее миску, сказали, что водить ее на поводке - бесполезно, она ходит сама собой, как королева, и должна это делать по моим командам, если только я сумею с ней наладить отношения. Еще раз повторяю: если бы я был хоть чуть-чуть более опытным собачником, то на весь этот безумный вариант, конечно же, не решился: я был огромной удачей для этой женщины, которая, когда уходила из моей квартиры, выдавила слезу, что-то лепеча про якобы аллергию, - единственное препятствие, не позволяющее продолжиться ее счастливой совместной жизни с Любой…

Это было вечером. Люба осталась сидеть в нашем коридоре. И тут из своей комнаты вышла моя теща, которая и так со мной не разговаривала уже третий год после того, как я, озверев от стирки и глаженья пеленок, неприлично громко попросил ее сварить суп. Тут надо объяснить, моя жена родила сына, а ее саму на два месяца прибинтовали к доске: у нее было послеродовое расхождение костей таза. Теща впервые в жизни (она была – актриса в прошлом, совершенно белая кость…) суп сварила, и его даже можно было есть.

Впрочем, меня в те месяцы вкусовые качества еды совершенно не заботили. Я стирал и гладил, стирал и гладил, стирал и гладил. А потом падал – и засыпал… до следующего вопля младенца, который с поразительной скоростью изводил результаты моего труда. Я это ему вспоминаю до сих пор, особенно когда он меня начинает чем-то задевать…

Но возвращаюсь к Любе. Надо заметить, что у нее глаза, помимо всего прочего (не менее впечатляющего), были красными, как будто налились кровью перед прыжком. На самом деле - это было ее обычное состояние. Может быть, так ей было удобнее. По крайней мере, в темноте она видела, а глаза ее мерцали красными огнями. Так вот, когда теща увидела эти два налитые кровью огонька в темноте коридора и разглядела приближающий к ней огромный черный силуэт, она с удивительной стремительностью юркнула в свою комнату и оттуда вызвала по телефону участкового…

Я был вынужден отнести теще в комнату ночной горшок, чем вызвал с ее стороны полную и решительную неблагодарность. Жена моя пока что занимала нейтралитет, но тоже попросила ей принести что-нибудь, заменяющее ночной горшок. Да и я, если честно, был тоже несколько озадачен. Один сын был в восторге. Я вновь заслужил, несмотря на мое почти полное неучастие в его жизни, самую высшую оценку, какую только может выставить мальчишка. Он еще раз получил подтверждение, что с таким отцом, как я, нашей семье скучать не придется…

Участковый явился на следующий день, но Люба, как выяснилось, была так воспитана, что не считала нужным пускать в квартиру кого бы то ни было: особенно это распространялось почему-то на всех мужчин (кроме меня, потому, видимо, что я уже находился в квартире) и на женщин большого размера. Для маленьких женщин и для детей она делала исключение из этого своего правила.

Участковый разговаривал с тещей с лестницы - через Любу, которая вела себя миролюбиво, но твердо. Она стояла в дверях, перегораживая проход. Она вообще, как я тоже обнаружил, не считала нужным даже рычать и, тем более, кусаться. Она иногда разевала пасть и показывала, что в ней может поместиться человечья голова. Этого было достаточно, чтобы ее не беспокоили…

Короче говоря, Люба в корне изменила мою жизнь. Скучно уже не было… Видите, чтобы воспрянуть духом, надо всего лишь поступить нестандартно. И жизнь тогда обретает цвета, звуки и запахи - последнее из перечисленного можно понять буквально. Извините за подробность, у Любы, когда ее привели ко мне, на нервной почве две-три недели ежедневно случался понос, и я по ночам мыл наш коридор, который был довольно длинный, а Люба почему-то, когда ей в этом смысле нездоровилось, не сидела на месте, а ходила, создавая мне более обширный фронт работ. Эти и некоторые другие события, о которых я расскажу позже, давали моей теще основания считать, что ей с шестым зятем особенно повезло…

Теща у меня была очень интересным человеком. Такая подробность. Она была женой актера со всесоюзным именем и известностью. Теща побыла его женой года два-три, а когда он от нее убежал (я его очень хорошо понимаю), она смертно его возненавидела, но фамилию оставила. И все окружающие люди, с ростом знаменитости ее бывшего мужа, на мою тещу показывали пальцем: это шушуканье за ее спиной было ей компенсацией за загубленную молодость.

И мы все грелись в отблеске его славы. Моя жена, несмотря на все свои замужества, как и ее мать, стойко хранила его фамилию. Ну а я тоже от них заразился этой гордостью: все-таки мой сын был его внуком. И мне однажды посчастливилось увидеть (лично, не на экране) своего тестя. Теща и моя жена были настолько непреклонны в оценке его роли в их жизни, что когда им понадобилось представить внука знаменитому дедушке, они сами этого делать не стали, а поручили мне - естественно, я был допущен к священнодействию исключительно как исполнитель.

Народный артист, к которому за кулисами театра я подвел трехлетнего Петю (это было в перерыве между действиями пьесы), никакого удивления не выказал и пообещал моему сыну подарить машинку. Встреча заняла минут пять. Моя жена презрительно потом сказал матери: мог бы не машинку – машину подарить… Народный артист, всегда плативший, насколько я знаю, приличные по тем временам алименты, остался в представлении уже выросшей дочери человеком, скрывавшим от нее и от компетентных органов свои гонорары…

На обратном пути, помнится, я спросил Петю: “Ну, ты понял, кто это такой?” Он глазел на меня удивленно. Я тогда попытался объяснить ему проще: “Ну, скажи, кто папа у твоей мамы?” И он ответил убежденно и без сомнений: “Ты”.

Я до сих пор вспоминаю эту секунду и думаю, что так оно и было. Я тогда был папой для всех, для Пети, для жены, даже для тещи, не говоря уж о самом моем любимом в мире существе, похороненном за Павловском, на обочине дороги к поселку Антропшино, где когда-то жил мой брат… Я говорю о Любе, которая меня защитила не только от участкового, но и потом, когда мы с ней подружились по-настоящему, защищала от всех вместе взятых бандитов, которые несколько лет меня пасли на разных поворотах, но так и не смогли ко мне подойти. Все самые страшные годы рядом со мной была Люба, которая любила меня так, как не умеют любить люди.

Она была со мной рядом, пока у нее не кончились силы. Оказывается, собаки тоже могут болеть. У нее разразилась сердечная недостаточность.

Мы ее похоронили. Теперь ее могила (дорога расширилась) находится под асфальтом. Мой брат говорил мрачную фразу: Любу теперь никто не сможет выкопать. А я думаю почему-то, что вогнал ее в асфальт. Потому что она не выдержала жизни со мной, как не выдерживали жизни со мной и другие… теперь уже я имею в виду людей. И женщин, среди них, - в первую очередь.

Но женщины - уходили из моей жизни. А Люба не могла себе этого позволить…

Я не виноват в ее смерти. И одновременно – виноват, я не смог ее уберечь от болезни, не сумел вылечить. Этого я себе никогда не прощу.

У попа была собака, он ее любил, она съела кусок мяса, он ее…